Будь умным!


У вас вопросы?
У нас ответы:) SamZan.net

Эллюль Технологический блеф Триумф абсурда Если рациональность способствовала гигантскому прогрес

Работа добавлена на сайт samzan.net:


Ж. Эллюль

Технологический блеф

Триумф абсурда

Если рациональность способствовала гигантскому прогрессу техники, то разум способствовал человеческому выживанию, позволил жить и утверждаться в качестве человека. Следует только не утонуть в научном знании, как и не ограничиваться исключительно здравым смыслом, который оборачивается невежеством, отказом слушать и знать, закрытостью. Я полагаю, что именно подобный упрощенный взгляд на здравый смысл сделал его плохо воспринимаемым; человек со здравым смыслом заканчивал тем, что становился прикованным к простым очевидностям, отказывался от постановки вопросов и замыкался в посредственном мещанском невежестве.

Прогресс техники и философия абсурда

В послевоенные годы по Франции, больше чем в других странах, имела распространение философия, которая была квалифицирована философией абсурда. Это было противоречиво в самих терминах: абсурд и мудрость казались несовместимыми. Но философия с давних пор не соответствует более смыслу своей этимологии!  Эта философия абсурда развивалась с экзистенциализмом и в нем, не квалифицируя, однако, последний полностью, а будучи связанной с экзистенциализмом Жан Поля Сартра. Главным направлением в ней была, очевидно, мысль, что жизнь и вся деятельность или мысль человека — абсурдны, не имеют никакого смысла. Ничего не имеет смысла. Жизнь — чистый факт. С одной стороны, смысла нет, с другой — не стоит пытаться придать смысл тому, что происходит. История не имеет никакого смысла. Она никуда не движется и не подчиняется никакому правилу или постоянству. Очевидно, нет ни Добра, ни Зла, невозможна никакая мораль, за исключением «морали двойственности». Не больше смысла имеют и отношения с другими. Во всяком случае отношение с другими полностью невозможно. То, что говорится одним, не понимается, не может быть понято другими. В свою очередь он не может понять реакций других. Это постоянное недоразумение... Взгляд других невыносим, Ад — это другие. Человек стоит у подножия стены и не может оторваться от этой ситуации абсурда, так как любая попытка вырваться из этого абсурдна сама по себе. Очевидно, что нет никакой фиксированное™, никакой «точки зрения», с которой можно было бы судить о событии или действии. Нет никакого Бытия, с которым было бы возможно соотнестись. Только Существование имеет реальность, но оно зыбко и ненадежно, как вода и песок. Все бесформенно. Это можно принять за свободу. После всего что угодно стоит чего угодно. Делать то или это — не имеет никакого значения. Каждый свободен от другого, поскольку оба безразличны. Выбор не нуждается в рассуждении. Он есть.

Все это приводит, очевидно, к расчлененным и противоречивым поведенческим актам. В отношении мужчина—женщина это выливается в полную неопределенность и остается лишь быть «честным» с самим собой. Единственный не-абсурд, который можно обнаружить, заключается в следующем: честность с самим собой. Быть собой во всей полноте во мгновении. Раз так, то я люблю женщину или мужчину и я отдаюсь этой любви. Но я должен опасаться, чтобы эта любовь не превратилась в привычку, в доброту, в верность: я должен быть внимательным к моменту, когда я должен честно сказать, что все кончено, и порвать связь. Где место другому во всем этом? Но мы сказали, что не можем иметь никакого подлинного отношения к этому другому...

В политике происходит в точности то же самое: я нахожусь в данном социальном теле, следовательно, хочу я того или нет, я нахожусь в политике. Я не могу не находиться в ней. Быть честным с самим собой означает это. Но нет никакой справедливой политики (справедливость не имеет смысла). Нет ни одной доктрины, к которой я мог бы присоединиться. Политическое обязательство, к которому нужно стремиться, является обязательством во мгновении: что в данное мгновение мне кажется необходимым делать или защищать. Как следствие, мы будем менять политическую позицию в зависимости от обстоятельств, впечатлений, эмоций. Сартр беспрестанно варьирует свои декларации, всегда шумные, иногда меняющиеся на протяжении двух недель (например, во времена венгерского или чешского кризисов), он пишет прямо противоположные статьи.

В этой своеобразной пустыне, где невозможна никакая ориентация, имеется лишь одна реальность — человеческое существо. Так надо ему помочь. Как, например, врач в «Чуме» Камю. Конечно, это — так же абсурдно, но это 4— единственная деятельность, которую можно выбрать. Откуда и чередующиеся обязательства Сартра перед бедными, несчастными, но при условии, что эти обязательства не являются ни из жалости, ни из "милосердия, ни из благодетели. При условии, что это не имеет никакой ценности, никакого смысла, никакого оправдания. Однако если я не делаю этого, тогда остается одна возможность — самоубийство. Но и само по себе самоубийство есть абсурдный акт. Все и ничего идентичны. Гамлетовский вопрос здесь не подходит. Можно только оставаться у подножья стены.

Вполне очевидно эта философия абсурда ведет к оспариванию всей предыдущей философии, поскольку последняя всегда занималась поиском смысла и установлением референтных точек для оценки жизни и когерентности человеческой мысли. Эта философия абсурда породила изобилие литературы, романов и театральных постановок, впрочем, как правило, увлекательных и замечательных.

...Наконец, возможно, что эта философия абсурда также воздействовала в чем-то и на научную рефлексию. Это может показаться невероятным. И все же, если рассмотреть гипотезы последних двадцати лет в физике и биологии, начиная с кибернетических конструкций, идеи   обратной   связи,   главных   концепций   коммуникации,   то удивительно вторжение в эти исследования таких понятий, как петля (обратной связи), завихрение, турбулентность, и известны целые исследования, проводимые по вопросу странной формы... пламени Свечи! В чем, однако, при этом связь с абсурдом? Просто в том, что наблюдается полный переворот понимания такого порядка явлений. Так, например, в коммуникации лет десять тому назад «шум» был полностью отрицательным понятием, что мешало правильно передавать и принимать информацию. Но вот все изменилось: шум становится важным фактором, если не решающим, коммуникации. Шум сам по себе является информацией и нужно интегрировать шум в теорию информации. Так же в физике понимали как очень ясную оппозицию порядок и беспорядок. Беспорядок был только пертур-бацией  и  как  шум  имел  негативную  коннотацию.   Но  вот все изменилось.   Беспорядок   становится,   напротив,   положительным явлением, которое должно быть интегрировано в физическое исследование. И начинают говорить: порядок может родиться только из бес-порядка (как в итоге информация рождается из шума).

В своем исследовании физик оказывается расположенным «между кристаллом и дымом». Дым — явление не без значимости, это — физическая форма, подчиняющаяся также законам, но более скрытым, чем законы, которые устанавливают порядок кристалла... Но если мы отойдем от абстракции, то все это становится оправданием беспорядка ...Я не думаю, что физики приходят к этому посредством лишь научного исследования. Я думаю, что исследователь принадлежит также к определенной культуре и определенному обществу] а это неизбежно влияет на него и его исследования. Итак, мы живем в обществе слишком упорядоченном, связанном, императивном и т.д. Нужно освободиться от этого. Необходимо переоценить беспорядок и порядок, компенсировать этот порядок беспорядком. Я это /хорошо понимаю. Но это как раз и означает ввести абсурд, являющийся самым верным беспорядком. И я опасаюсь, что внедрение понятия петли (обратной связи) в экономическую теорию в итоге не оправдывает определенный экономический абсурд.

Техническая абсурдность

Изложив эти общие замечания, я хотел бы поддержать следующий тезис. Перед лицом философии абсурда воздвигнут монумент наук, которые вовсе не абсурдны. А особенно техническая экспансия — модель рациональности, строгости, эффективности, точности — не имеет в себе ничего абсурдного. Напротив. Как в комбинациях технических средств, так и в экономических системах все разумно и рационально. Без сомнения, можно было бы сказать, что человек в этой слишком организованной, систематизированной среде был слишком плохо адаптирован и имел бессвязные реакции (например, насилие). Это было отлично продемонстрировано в 1968 г., когда было поставлено под вопрос все, что составляло технико-экономическую среду. Но в своих реакциях абсурдом был именно человек. Техническая система как таковая осталась связной, целостной.

Что мне кажется новым в недавней эволюции технических средств, так это то, что развитые технические средства за последние десять лет (в основном в секторе информатики, телематики) привели к абсурду, производят, требуют абсурдного поведения со стороны человека и ставят нас в абсурдные ситуации с точки зрения экономики. Иначе говоря, совершенно непредвидимо экстремальная точка развития современной техники встретилась с философией абсурда. Но уверенно можно сказать, что это — дело рук человека. Очевидно, что человек не отсутствует при этих ситуациях и поведенческих актах. Но я повторю: он ввергнут в абсурд техническим приливом. Вот небольшой пример, который не стоит принимать всерьез: мы все видели эти современные фильмы, в которых восстанавливают звуковую среду, какова она в действительности — лица, самолет, стройка, — и, что очень характерно, мы слышим все шумы в их реальном объеме, и мы видим на экране персонажи, которые разговаривают между собой, но абсо- лютно не можем понять их слова, потому что они поглощены шумом. Мы ухватываем\слово, обрывок фразы (как это происходит и в реаль¬ности), и мы абсолютно не можем сказать, что «шум создает инфор¬мацию». Но правда также и то, что эта речь, съеденная шумом и окоторой мы знаем только, что она была произнесена, провоцирует в нас воображение] и мы воображаем, что персонажи могли сказать... Далее, я не буду углубляться в абстракцию и теоретическое раз¬вертывание моего тезиса, согласно которому рост современных технических средств приводит к абсурду, а ограничусь примерами, снабжающими рефлексию конкретными элементами. Первый пример будет касаться абсурдности чрезмерно принудительного порядка технического роста! Мы производим то, в чем нет никакой нужды, что не соответствует никакой пользе, но производим это, потому что имеется техническая возможность сделать.это, и нужно использовать эту техническую возможность, нужно устремиться в этом направлении неумолимо и абсурдно. Так же и используем продукт, в котором никто не нуждается, тем ж^; самым абсурдным и непреклонным образом. Вот три примера.

Во Франции широко пропагандировали расширение телефонной сети. Удвоили в течение десяти лет число обладателей телефонов. Сегодня подключено к работе двадцать миллионов аппаратов. К несчастью, констатируется! бедственная ситуация: французы не звонят! Статистика на 1982 г. дает 1,3 соединения в день на один аппарат. Что явно незначительно. Что же тогда решили? Приостановиться? Вовсе нет. Эту информацию убирают, и техники решают, что нужно достигнуть цифры в двадцать пять миллионов аппаратов в 1985 г., т.е. практически один аппарат на каждую семью. Но это будет означать новое уменьшение среднего уровня использования телефона. Тогда, чтобы компенсировать этот дефицит, выдвинули гениальную идею создавать ситуации, при которых французы будут вынуждены звонить. И это — один из важнейших мотивов создания системы, ради которой развернули усиленную международную пропаганду — Телетель. Это предполагает комбинацию телефона, компьютера и телевизора (а чтобы развивать систему, предполагают бесплатно снабжать столами для компьютеров). Благодаря этой системе вы можете одним телефонным звонком соединиться с номером телефона вашего корреспондента, получить расписание поездов или самолетов, узнать цены товаров на рынке, программы кино и телевидения... Но нужно заставить потребителя использовать эту систему. И вот уже рассматривают очень серьезно вопрос о ликвидации печатных ежегодников — справочников телефонов, расписания железных дорог и другой информации... Пользователь, следовательно, будет вынужден звонить по телефону, как только ему понадобится какая-либо информация, справка. И в это время средняя цифра использования телефона будет улучшаться. Будет оправдан неизбежный технический прогресс. Здесь мы как раз ока-зываемся в ситуации абсурда, диктуемого императивом использования наисовременнейших технических средств, в которых нет нужды.

Одно отступление: на протяжении многих страниц я натыкаюсь на эту формулу — «в чем нет нужды». Я ничего не отрицаю из бесчисленных дискуссий психологов и социологов о «потребностях» естественных, искусственных, врожденных, культурных и т.д. Я не углубляюсь в эти абстрактные аналитические рассуждения, я полностью согласен с тем, что потребность, которая не существовала изначально, может возникнуть из привычки (например, пить охлажденные напитки), которая длится достаточно долго, что эта привычка может превратиться в настоящую потребность, достаточно естественную, наподобие привычек, диктуемых нашей физиологией. Я просто ограничиваюсь элементарными данными: когда я узнаю, что в СССР в магазинах имеется множество промышленных продуктов для широкой публики, которыми никто не пользуется, го я вывожу отсюда, что в этом нет потребности и что мало шансов на то, что эта потребность возникнет. То же и по поводу телефона во Франции. Но важным с момента создания передового промышленного продукта является то, что необходимо заставить потребителя использовать этот продукт, даже если к нему нет никакого интереса. Этого требует технический прогресс. Говорят, что это зависит от людей, принимающих решение, и что все же можно бы сделать и по-другому, но если хотят остаться в рядах передовых наций, то обязаны одновременно оставаться в этом поезде, придерживаться этого направления и еще лучше изобретать, т.е. втягиваться в еще больший абсурд и бесполезность с целью превзойти конкурентов.      

Второй пример: производство электрической энергии. На следующий день после войны во Франции был выдвинут лозунг производить возможно больше электричества, чтобы заменить уголь. Развернули широкую программу строительства гидроцентралей. Самые маленькие потоки воды в Пиренеях и Альпах обзавелись своими централями. Начиная с 1955 г. электричества было уже в избытке. Гидроцентрали не работали в нормальном режиме производительности, следовательно, стали нерентабельны. Тогда предприняли крупную кампанию по рекламе, чтобы заставить французов потреблять максимум электричества. Построили «крупные ансамбли» с электроотоплением, потребляющие чрезвычайно много электроэнергии.

И установили «регрессивный тариф» (чем больше использовали электричества, тем цены были ниже). Но к 1960 г. вдруг осознали, что кривая роста последних десяти лет подводит к прогнозу экспо-ненционального роста, и нужно было снова производить намного больше. Отсюда, запустили программу по атомной энергии. Жесткие конфликты между инженерами и «экологистами» в широком смысле слова. Последними были не только идеалисты, но среди них имелись и физики, и биологи, и экономисты, и т.д.

В 1971 г. среди прочих было проведено исследование Центра эко¬номических исследований Гренобльского университета, в котором сде¬лан вывод, что цена киловатт-часа, произведенного на атомной

станции, в три раза выше, чем в подсчетах государственной Электрической компании, и что представленная программа намного превзойдет потребности 1985 г. Конечно, этого никто не слушал. Так вот, замечательна, что Комиссия по энергии для подготовки IX эко¬номического плана пришла в мае 1983 г. к заключению, что необ¬ходимо остановить программу по ядерной энергии, что производство электричества уже было излишним по сравнению с потребностями и что себестоимость была на уровне, подсчитанном в Гренобле в 1971 г. Первой реакцией некоторых групп тогда было стремление не оста¬ новить строительство атомных станций, а запустить "новую рекламную кампанию с целью побудить французов потреблять еще больше электричества, даже впустую, просто для использования того, что произведено.

Абсурд здесь заключается не только в совершенно произвольном процессе втягивания, но и в самой ситуации, характеризуемой полной неспособностью определить, что необходимо и имеет смысл. В действительности я не говорю, что те, кто выдвинул огромную прог¬рамму по ядерной энергии, являются людьми непорядочными... Я считаю их честными и хорошими техниками, просто неспособными знать, где мы находимся, каковы будут потребности через два или три года и т.д. Абсурдом является само предвидение.

Наконец, последний пример... Речь идет о радио и телевидении. Я могу рассматривать эту систему на двух уровнях. Сначала — уро¬вень существующих крупных систем, так, например, «сети» во Франции. Мой вопрос заключается в следующем: у нас есть велико¬лепные аппараты, их следует использовать, это императив — переда¬вать 18 часов в сутки информацию, спектакли, песни, беседы, интервью, фильмы, последние известия, советы по здоровью или кух¬не... Но нужно передавать каждый день и каждый день — что-то новое. Итак, потребители попадают в ужасный переплет. Нужно. Значит, не важно что, лишь бы экран не был пуст. А поскольку совершенно не¬возможно находить каждый день что-то настоящее, красивое, умное, новое, что-нибудь, что стоит показывать, передавать... то заполняют экраны глупостями. Неважно что, лишь бы экран не был пуст, пусть даже это заставит смеяться или дрожать зрителя. Неважно что, лишь бы это было новым, а для этого приглашают лиц, не обладающих никакими качествами, но зато более или менее известных или реко¬мендуемых. Впрочем, даже лучше, что эти лица не говорят ничего такого, что трудно усваивается, что музыка не очень серьезна, что нет ничего действительно оригинального, так как телезритель требует легкого. Гений не может быть представленным, поскольку несоразмер¬ность будет слишком огромной по отношению к миллионам зрителей. Нужна честная посредственность. Нужно все время что-то новенькое — лишь это важно. Если будут искать хорошего интеллектуала, то его заставят говорить на уровне, обесчещивающем его.Мы скорее сог¬ласимся с каким-нибудь автором бестселлера. Но невозможно иметь каждый раз нового популярного автора.

Обнаруживается комбинация аппарата, который позволяет слушать человека посредственного, и потребителя, который требует этого. Каж¬дый час совершенно новый спектакль воспроизводит почти тотальный низкий уровень телепередач. Здесь, впрочем, нужно было бы ввести анализ Кьеркегора по массе и толпе, которые навязывают посредст¬венность, низкий вкус и лживость. Итак, средства массовой ком¬муникации служат лишь массе и толпе и навязывают создание определенного конгломерата индивидов. Уровень тем ниже, чем количественно больше аудитория, а технический аппарат требует, что¬бы количество было бы побольше. Таков последний пример абсурда, вытекающего из сущности технической аппаратуры. То же можно ска¬зать по поводу опыта того, что во Франции называется «свободное радио».

Свобода плохо обслуживалась. Лишний раз проявилась одна из крупных черт технического абсурда: имелся инструмент, аппарат, но не было ничего, чтобы можно было что-то передавать и транслировать. Это — фундаментальный тест: коммуникация становится все более со¬вершенной, быстрой, всемирной, точнЬй и т.д. К несчастью, нечем эту коммуникацию загружать — сколько банальностей и пустоты. Но ап¬парат существует и нужно его использовать.

Экономический абсурд

Бесполезно напоминать, что экономическая жизнь в нашем мире полностью организована в соответствии с техническими средствами. А глобальная ситуация кажется мне следующей: мы еще не вышли из экономической модели, выстроенной в соответствии и во времена индустриальной системы, т.е. во времена, когда техника была прежде всего двигателем индустрии.   Имеется постоянная схема: инвестиции — массово-потребленческое производство массовых доходов (или прибыли, в зависимости от оптации), которые снова идут на инвестиции. Можно взять цикл или различные точки отсчета: если

большую часть прибыли изымают на то, чтобы инвестировать, то мы имеем дело с либеральным типом системы, а при строгом подходе — с кейнсианством; если, напротив, начинают рассуждения о потреб¬

лении, то говорят, что нужно распределить среди населения монетар¬ную массу, которая позволит больше покупать. Этот призыв к потреблению побудит промышленников производить больше и таким

образом будет осуществляться инвестирование. Тогда мы имеем дело с «социалистическим» типом рассуждения: сперва распределить, повысив зарплату, дав значительные пособия безработным, и тем са-

мым инициировать значительные средства, доходы на инвестирование...

Таково резюме двух подходов, сведенных к схеме. Я приношу извинения за упоминание этих банальностей, но именно сводя вещи к их самому простому уровню, самому элементарному, мы вдруг обнаруживаем абсурдность... Это наталкивается сегодня на новое развитие технических средств, которое приводит к определенному потрясению в таком мирном рассуждении. Имеется масштаб «производительности» (т.е. производить больше с меньшими издержками). А это может быть на двух различных уровнях. Состязательность предприятия по отношению к другим, к конкурентам. Соревновательность в государственном масштабе по отношению к другим индустриальным государствам на так называемом международном рынке. В соответствии с либеральной логикой лучший выигрывает; следовательно, нужно позволить предприятию, которое является наиболее 'эффективным, устранять других. Но эта эффективность может распространяться по двум на-правлениям: либо совершенствуется оборудование и производится больше продукции за меньшую цену, либо производится больше новых товаров, либо тех же, но улучшенного качества, либо совершенно неизвестных до сих пор. В социалистической системе нет конкуренции, следовательно, имеется меньше трудностей на внутреннем рынке, нет случаев краха (но можно сказать, имеется меньше нововведений и «прогресса»). Однако социалистические государства сегодня неизбежно Соревнуются на мировом рынке с капиталистическими, они не могут более жить в «автаркии», они вынуждены предлагать свою продукцию, чтобы уравновесить неизбежную внешнюю торговлю.

Все это известно и признается нормальным. Но вот почти все, что я только что описал, неверно из-за простого факта технических изменений, которые осуществлены за последние двадцать лет. Возьмем сна-чала простые примеры: автоматизация и информатизация подвели к возможностям производительности, невообразимой ранее, так что абсолютно не может быть надежды на поглощение небольшого числа безработных, ставших таковыми благодаря внедрению новых машин, новыми видами деятельности. Сегодня почти во всех промышленных секторах производительность труда дошла почти до «абсолюта»! Это означает, что с экономической точки зрения производителем ценностей является уже не человеческий труд, а автоматизированная, информатизированная машина. Другими словами, человеческий труд становится все более бесполезным и можно предполагать на следующие двадцать ближайших лет, что мы приходим к абсолютной безработице.

Экономическая логика остается той же: предприятия должны быть более эффективны, а проблему безработицы надеются еще решить посредством «экономического обновления» и создания новых предприятий, Во это должны быть предприятия, использующие минимум персонала, чтобы быть состязательными. И социалистические страны либо оста-нутся вне процесса (что становится невозможным), либо последуют той же логике. Тем более что распределять дополнительные доходы для экономического обновления означает полное отсутствие решения. Однако имеется очень заманчивый на вид пункт: производство новых еще неизвестных благ (микроволновые печи, печи с говорящим компьютером, магнетоскопы, семейные компьютеры, плоскоэкранные телевизоры, беспленочная фотография, автомобили с автоматическим вождением и т.д.). Но если говорить серьезно, т.е. рассматривать природу этих удивительных изобретений, требующих сотни исследователей и миллиардные инвестиции, то очень быстро обнаружим, что речь идет только о благах, которые я вынужден в совокупности назвать гаджетом (забавной игрушкой. — В.Р.). Иначе говоря, это благо, которое не отвечает ни одному из видов потребностей, даже крайним желаниям.

Я знаю, что такое резкое утверждение заставит реагировать любого сознательного техника, однако если я сравню, в соответствии с бесчисленными трудами, которые я читал, реальную пользу, например, компьютеров, связанных с вычислениями, обеспечением научных исследований, управлением, складированием, памятью и т.д., с сотнями объектов, которые предложены людям, то я вынужден обязательно сделать вывод, что это — доминирующий гаджет и не может быть ничего другого, потому что не хватило бы никакого рынка, если бы стали производить только аппараты, отвечающие эффективности и полезности. Увеличивается число объектов, которые позволяют забавляться, отдыхать, посредственно удивляться. Мы производим излишек, который прибавляется к благам, которые уже являются излишними. И именно в этой области исключительно наблюдается создание новых благ. Так что даже само определение политической экономии перевертывается. Но рассуждать продолжают так, будто ничего не случилось. Конечно, выбросив на рынок один из этих-чудесных, современнейших, волшебных объектов, обеспечивают важное преимущество какому-то предприятию, но рынок очень быстро наполняется, интерес к эдакому маленькому чуду исчерпывается и нужно снова производить что-то новое.

Верно также, что производство всей гаммы информатики может обеспечить на международном рынке впечатляющее преимущество одной стране (Япония между 1970 и 1981 гг.), но при этом возникает абсурдная ситуация: эта страна имеет преимущество до тех пор, пока она одна производит этот товар. Как только десяток индустриальных стран начали имитировать японский путь в надежде достигнуть тех же результатов, так сразу же встал элементарный вопрос: кому мы будем продавать эти продукты? Может верят, что французы завоюют японский или американский рынок? Итак, все индустриальные страны приступают к производству тех же самых благ, но уже нет надежды завоевать надолго и рентабельно рынок этими объектами. Значит, остается только третий мир. Но он не может интересоваться такого рода продукцией, да, впрочем, и не имеет средств для покупки. Японский пример — ложный. И это проявляется, когда мы берем экономическую ситуацию в ее глобальности — мировой экономике.

Мы обнаруживаем тогда огромное противоречие, которое толкает нас на соседство с бредом: с одной стороны, экономики «развитых» стран, которые функционируют так, как я об этом сказал, а с другой стороны, экономики стран третьего мира, которые все более проваливаются, страны, в которых самые необходимые потребности, непосредственные, жизненные, не удовлетворены. С одной стороны, экономики, которые могут функционировать лишь умножая ложные потребности И создавая гаджет, с другой — экономики, которые не могут удовлетворить голод и минимум благ цивилизации. И абсурд достигает своего пика, когда специалисты думают лишь об одной вещи по отношению к странам третьего мира: втянуть их на этот же путь, что и мы, ввести их в индустриальный цикл и «помочь им стартовать с точки зрения экономики» — и это в то время, как мы конкретно видим результаты нашей системы.

Мы находимся перед лицом совершенно ошибочной экономической мысли (и увы, нужно это признать, экономической практики). Если наша система функционирует таким образом, то потому что полностью воплотила в себе примат технической инновации и закон, согласно которому именно техника позволяет двигать экономику вперед. В реальности, навязчивая идея технической инновации, которая, с одной стороны, приводит нашу систему к серии безумных логик, а с другой — делает нашу экономику несоизмеримой с экономиками стран третьего мира... Идея, что благодаря компьютеру возможен подъем третьих стран, является значительной глупостью; Но подход, признающий техническое господство, ведет дальше: мы только что говорили о безмерном гаджете. Нужно также говорить о расхищении в чистом виде.

Речь идет не только о расхищении ежедневном и огромном, часто вскрываемом и скандальном (например, подаваемые в ресторанах слишком изобильные блюда...), я хочу сказать о неизбежном расхищении, осуществляемом техникой (замена в короткие периоды аппаратов, автомобилей, мотоциклов, холодильников, телевизоров... находящихся в прекрасном состоянии, но заменяемых лишь потому, что это — не последняя модель). Это великий закон «прогресс не остановить», который действует как на индивидуальном, так и на национальном уровне, поскольку здесь происходит постоянное обновление вооружений. Не прекращается производство оружия самого мощного и современного, хотя прекрасно известно, что самое позднее лет через шесть оно будет заменено.

Здесь мы присутствуем при технико-экономическом абсурде в чистом виде, поскольку речь идет о производстве благ, исключительно негативных. В самом деле, либо их используют и результат будет негативным из-за огромных разрушений разного рода, либо их не используют и они идут на переплавку, ничему так и не послужив. Но известен экономический аргумент: в течение этого времени работает промышленность и обеспечивается занятость. В таком случае египетские фараоны, заставляя строить пирамиды, были великими экономистами.

Но имеется и другой порядок расхищения, определяемый техникой. Не говоря уж о разбазаривании сырьевых запасов, я думаю о расхищении воздуха, воды, пространства и времени. Самые главные элементы и параметры человеческой жизни, которые, по правде говоря, не имеют экономической ценности, но которые исчезают в безумном расхитительстве. Человек, поглощенный техникой, никогда не имеет времени, а продолжающийся демографический рост приведет через полвека к отсутствию места, пространства на земле. Эти вещи хорошо известны, неоспоримы, но настолько серьезны, что постоянно тщательно затуманиваются.

Мы подходим к третьему типу расхитительства, намного менее трагичному, но не менее значимому: определенное число спектаклей чисто технического порядка... Например, автогонки Формулы-1, когда известно, что каждая модель стоит почти миллиард франков и используется один раз... Или гонки мира на яхтах... А единственное объяснение, которое дают этому, — это эксперимент по техническому совершенствованию модели. Что абсолютно абсурдно. Улучшать мотор и колеса для гоночных машин или еще для туристических машин, которые могут делать безопасно 200 километров в час по дороге, в то время как во всем мире сокращают скорость в связи с авариями. Чудесные усовершенствования гигантских тримаронов, которые служат лишь для усовершенствования технических средств на кораблях таких дорогих, что они могут служить лишь небольшому числу привилегированных. Техническое оправдание здесь абсурдно. Ничто не оправдывает таких огромных расходов на роскошь.

Другой аспект экономической абсурдности: огромное количество цифр, которыми жонглируют. Когда мы узнаем, что дефицит американского бюджета превысил на 1983 г. 200 миллиардов долларов (т.е. 6% ВНП США), то невольно возникает вопрос, есть ли смысл прогнозировать экономическую политику, имеющую подобный дефицит, когда известно об удивительном феномене задолженности стран третьего мира...: Латинская Америка имеет долг 300 миллиардов, а для всех «развивающихся» стран внешний долг только за пять лет повысился на 620 миллиардов долларов...

Необходимо осознать, что эти чрезмерные суммы и подобные экономические ситуации возникают исключительно ввиду скорости технического роста (а не из-за той или иной экономической организации). Страны третьего мира вынуждены платить каждый год 67% своего экспорта в качестве амортизации своих предыдущих долгов (нужно напомнить, что самая важная часть этих долгов относится к закупкам вооружений). Понятно, что ни одна из этих стран никогда не будет в состоянии возместить долги: что означает — либо кредиторы «погасят» долг, либо 50% этих стран третьего мира потерпят крах...

Что это значит для прогнозирования мирового экономического рынка, функционирующего «нормально»? Когда констатируют, что страны третьего мира могли обогатиться за счет нефти в течение десяти лет, но не сделали этого, тогда делают выводы насчет того, что они не смогли ничего сделать со своим богатством. Это серьезно ставит под вопрос теорию «экономического старта». Понятно, что мы уже вышли из всякой экономической рациональности, из любой экономической логики. Я сказал бы, что имеется слишком много денег в обращении в мире, чтобы это могло служить чему-либо.

Констатируется и то, что все страны почти раздавлены тяжестью своих военных расходов (страны третьего мира как пользователи, страны производители потому, что устремились в бесконечную гонку самой эффективной техники...). В 1983 г. Соединенные Штаты израсходовали приблизительно 600 миллиардов долларов на вооружение, т.е. в пять раз больше, чем на промышленные инвестиции.

Я мог бы собрать факты такого порядка, показывающие, что неостановимое продвижение техники во всех отраслях приводит экономику к состоянию, при котором невозможен прогноз, рациональность, глобальная организация. Единственный шанс, который видят экономисты, — это бежать все быстрее, адаптируя все быстрее все технические средства (какие бы ни были значение, использование, полезность), как только они появляются на свет, чтобы иметь уверенность обогнать в этой области соседа. Но в таких условиях нет ни одной экономики более или менее устроенной. И те, кто претендует на это, как в странах социализма с авторитарным планированием, являют-собой очень интересный феномен: в самом де-ле существует планируемый, контролируемый, доминируемый экономический сектор, который решительно отсталый, деформированный, ретроградный, неэффективный, но имеется также сектор, где предоставляют свободу техническому развитию, где заняты поиском передовых технических средств: вооружение, ракеты, космонавтика, ядерная энергетика. А в этой области — тот же беспорядок, то же отсутствие связанности, предвидения, экономической рациональности. Любопытно констатировать, что повсюду излишество техники приводит к абсурдным ситуациям и ступору, из которого неизвестно как выбраться. Факты превосходят возможности человеческого сознания.

Перед этими реалиями я становлюсь на противоположную для политиков сторону, которые полагают, что именно «передовая технология», самая эффективная, приведет к универсальному росту (что касается меня, то я полагаю, что она приведет к универсальному хаосу) и что таким образом решится проблема безработицы. И если я не ошибаюсь, такова ориентация одной школы Соединенных Штатов... которая считает, что выйти из «экономического тупика» можно лишь избрав целью передовую технологию. Мне кажется уже в этом есть диагностическая ошибка: мы вовсе не в «тупике» экономическом, а во всеобщем беспорядке. Эти политики и экономисты на самом деле Являются мечтателями, они «верят», что у них есть своеобразная религия блистательного будущего технических средств, но с подобной религией мы абсолютно покидаем разумную рефлексию и подтверждаем абсурд.

Гуманный абсурд техники

Я затрагиваю здесь вопрос, который кажется собственно философским. Становится ли человек благодаря техническим средствам более гуманным? Придем ли мы к своего рода мутации человеческого существа? Позволит ли техника выполнить древний гуманный проект? Это было, в частности, верой Тейяра де Шардена... На конкретном примере современного искусства видно, что техника совершила радикальный разрыв и самые современные технические средства, используемые в искусстве (музыке, живописи, скульптуре, архитектуре), привели к созданию продукции... которая, строго говоря, ничего общего не имеет с тем, что человек продолжает, по крайней мере на протяжении пяти тысяч лет, считать творениями искусства, т.е. которые обладают смыслом, красотою, гармонией, связью со счастьем, возвышенностью духовных состояний. Современное искусство предстает совершенно противоположным всему этому. Мы не будем говорить, следовательно, что техническое искусство не является искусством, а лишь что все реализованное очень далеко от выполнения гуманного проекта античности, противоречит ему во всем и разрушает его.

При всем при этом, стал ли человек «более гуманным»? Я приведу пример, который я уже часто приводил, потому что он кажется мне очень показательным. Крупный французский журнал в 60-х годах, в самом начале генетических манипуляций, провел опрос двух десятков нобелевских лауреатов — биологов, химиков, генетиков и т.д. — по вопросу о будущем технических средств, которые они начали использовать, и о человеческой модели, которую могли надеяться отработать с помощью манипуляций над эмбрионами. Так вот, как вопросы, так и ответы этих великих ученых были совершенно пусты. Они оказались неспособными (за исключением банальностей вроде того, что они хотели бы сделать человека лучше и умнее) сказать, какая человеческая модель казалась им желательнее.

В действительности никто точно не знает, что означает заявление, что человек должен стать более гуманным... Для Гитлера это означало арийскую генетическую селекцию... Следовательно, неизвестно, что делать с этими замечательными и удивительно эффективными средствами. Это означает, что будет создаваться что попало (вовсе не обязательно создадут Франкенштейнов). Но в мою задачу не входит исследовать подобный объект: прямой вопрос, которым я задаюсь перед лицом сегодняшних технических средств, воздействующих на существующего человека, ребенка и взрослого, и обусловливающих их ве- роятное развитие, это вопрос о типе человека, который создан в действительности в миллионах экземпляров, уже теперь, и без малейшего вмешательства генетики. Итак, я характеризую этого человека таким, каким я его встречаю, человеком очарованным, ошарашенным, завлеченным.

Человек нашего общества, после периода одержимости в труде, превратился в человека, очарованного разнообразием картинок, интенсивностью шумов, дисперсией информации. В этих трех областях речь идет о воздействии технических средств на любого человека, даже если он не увлечен телевидением или спектаклями. Он буквально не может избежать этого. Я думаю о всеобщем усилении шума во всех формах современной музыки.

Конечно, кто-то скажет: «Это не вина техники, это человек, пользователь включает свой приемник на полную мощь» (когда речь не идет о концерте). Но именно это мне и кажется вызывающим беспокойство. Именно факт, что слушатель требует, чтобы его снабжали музыкой, полностью давящей, разрушающей сознание, и именно этим он очарован. Он находится в состоянии наркомана, который не желает ничего другого. А что мне кажется одновременно худшим и самым показательным в подобной ситуации, так это — развитие «плейера». Становится абсурдным и сумасшедшим положение, когда констатируешь, что молодые просто не могут прожить часа без этой музыки, которая расплющивает мозг. Они настолько отравлены этим шумом, который стирает все остальное, что они нуждаются в нем в поезде, в машине... Они не могут вырваться больше из этого магнетизма, который мешает им осознавать внешний мир, получать другие впечатления, жить в реальном мире, выбраться из своей одержимости. Этот шум... удваивает шум городской среды. Обычно все согласны с тезисом о вредности этого постоянного шума (автомобили, рабочие станки...) и даже иногда борются против него. Но вот музыка навязывает другой отвратительный шум и еще более вредный, потому что он добровольно выбран.

То же самое происходит со вторжением картинок, не только тех, которые распространяются на телевидении или в кино, а картинок рекламы, например, которые уже не являются рекламой нейтральной и неподвижной, изображаемой настенными афишами, а двигающейся и активной, следовательно, чрезвычайно привлекательной. Картинки закабаляют внимание и в то же время развлекают. Человек Захвачен вселенной случайных и массово навязываемых возможностей. Конечно, я вовсе не хочу сказать, что подобная реклама заставляет покупать слушателя продукт. Вопрос не в этом. Но многочисленность этих захватывающих картинок растворяет, удерживает человека в полностью искусственной вселенной. Здесь нет никакой рефлексии, никакого выбора, никакого возможного обсуждения. Так что такая реклама вовсе не безобидна. Если она преуспевает, так потому что учитывает реальности современного человека, его недостатки, его желания. А когда мы анализируем главные темы, то замечаем, что, с одной стороны, имеется тема насилия (очень характерны рекламные серии по различным объектам, но вращающимся вокруг императива: «Будьте современны», — и имеющие в своей основе, все без исключения, картинки агрессивности, завоевания, могущества, насилия), а с другой стороны, представлена, хотя и намного меньше, тема мужчин и женщин идиллически счастливых, красивых и т.д., т.е. имеется и целое рекламное течение, пропагандирующее дружбу, гостеприимство, знакомство... как раз по поводу того, что напоминает такое отношение менее всего.

А компьютер становится настоящим ассистентом, необходимым по мере того, как излишество информации грозит для нормального человека превратиться в дезинформацию. К счастью, эта информация будет получена, полностью записана, усвоена и будет постоянно находиться в вашем распоряжении благодаря системе памяти. Но и здесь чудеса означают, что человек предстает неимущим. Компьютер не есть инструмент, который находится только на службе человека. У него имеется своя собственная функция, а человек лишается своей специфической власти выбора и хранения информации и ее комбинирования. И это абсолютно не та же самая операция, которая возлагается на компьютер. Она качественно изменяется по мере того, как в распределение и составление информации человеком вторгается главный субъективный фактор, неизбежно отсутствующий у аппарата. Именно этот субъективный фактор делает информацию, составленную человеком, увязанной с принятием решений. Решение никогда не входило в задачу проблемы (которая может осуществляться компьютером), а всегда являлось «решением», составляющим «гордиев узел».

Все эти примеры приведены для того, чтобы дать понять, что я подразумеваю под очарованным человеком. Это окружение из шума и картинок настолько захватывающе, суггестивно и развлекающе, что человек не может жить в стиле отстраненности, созерцания, размышления, а вынужден поддерживать стиль немедленности, очевидности и гипнотической деятельности. Это и есть три характеристики абсурда в экзистенциальном смысле.

Заключение

После этих нескольких зарисовок ситуаций, связанных с применением современной техники, я не могу, конечно, сказать, что человек сам по себе абсурден, или что абсурдно общество само по себе. Это было бы в действительности позицией метафизической. Но я говорю, что мы делаем человека и общество абсурдными в философском смысле. Я полагаю, что это полностью новый опыт в истории человечества и что нужно попытаться углубить знание того, что означает эта ситуация. Первая очевидность, с которой мы встречаемся, состоит в том, что нет философии возможной техники, как нет и «технической культуры». Философии техники нет потому, что таковая не имеет ничего общего с мудростью, а, напротив, выражает исключительно гибридность. Она представляет наконец-то возможное отсутствие чувства меры и отражает такое излишество, которое, с одной стороны, производится без желания человека или даже без его деятельности... а с другой стороны, достигает таких чрезмерных масштабов, что человек не способен даже уследить, что производит техника, поэтому отныне требуется аппарат, записывающий то, что производит другой аппарат. Только компьютер может записать сообщения межпланетных зондов или фотографий...

Таким образом, человек действительно выведен из игры своими собственными изображениями. Он не способен превратить эти изобретения в философию, так как последняя определяет пределы, дефиниции и достаточно описанные области бытия, чего как раз не позволяет сделать техника. Философия, выстроенная в соответствии с техникой 1950 г., не имеет никакой ценности и никакого смысла в 1980 г. В основе здесь та же самая проблема: с одной стороны, ско-pocть изменений технических средств, с другой стороны, их кач'ест-венная модификация (поскольку можно сказать, что имеется качественное изменение технического ансамбля в связи с переходом от энергии пара к электричеству, а затем — другое качественное изменение от индустриальной системы к системе информационной).

Не стремясь к созданию философии техники или технической куль-туры, мы вправе  оставить вопрос: каковы тенденции и ориентации человека, бросившегося в эту авантюру? Мне кажется, что их две, четко выраженных: поиск компенсации и поиск обоснования. По мере нарастания дезориентации, обусловленной постоянными преобразованиями среды техникой, человек ищет компенсаций, которые находятся   вообще-то   на   уровне   бегства.   Я   не   говорю   о   бегстве экстремальном и упрощенном: например, наркомания или алкоголизм, — а о бегстве в религию, в иррациональное, что кажется ему тем более необходимым, чем более опасным и непонятным становится этот мир. Именно в эту категорию входят новомодные верования религиозного характера, появляющиеся повсюду, будь то вера в парапсихологию или возврат к замкнутому религиозному мистицизму, или еще вера в открытие себе подобных в неизвестных мирах, откуда к нам снизошли бы Смысл, Счастье, Помощь... внеземных существ.

Есть и другой аспект этих реакций. Это поиск обоснования. Но речь редко идет о прямых обоснованиях технического феномена иди технического прогресса, скорее — это опосредованные обоснования через, например, политику или интеллектуализм... Здесь я мог бы ска-рать, что высшим обоснованием является обоснование абсурдом (или нигилизмом). Ничто не имеет смысла, ничто не имеет ценности, следовательно, развитие техники так же приемлемо, как и все остальное.

Чтобы закончить эту тему, затронем немного более специфически философский вопрос, но в продолжение того, что здесь говорилось. «Я», личность может конструироваться, существовать, иметь историю, «Я» может свободно собой стать лишь тогда, когда входит в игру возможного и необходимого или свободы и необходимости. Нет индивида, нет «гуманного человека», нет «Я», если нет никакой свободы, никакой возможности. Бесполезно жить, если нет определенного поля свободы, на котором выращивается «Я». Наоборот, нет никакой истины этой свободы, если не основываются и не натыкаются на необходимость, на совокупность необходимостей. Именно игра этих двух реалий позволяет человеческое существование.

Человек заключен в сеть детерминаций, но он создан как раз для того, чтобы господствовать над ними, использовать их и таким образом осуществлять свою свободу. «Я» представляет уже самое себя (необходимость), но оно должно также им стать (возможность). «Освобожденное от возможности «Я» — безнадежно, так же как «Я», освобожденное от необходимости». Если пущенная на самотек возможность опрокидывает и разрушает необходимость... таким образом, что «Я» выплескивается через самое себя, не оставляя никакой необходимости, к которой обращаются и с которой сравнивают себя, то получается «безнадежность возможного». «Я» становится абстрактной возможностью, которая крутится и исчерпывается в возможном, оставаясь на месте и ничего не достигая.

В свою очередь, когда человек думает лишь посредством необходимости, когда он полагает, что все детерминировано, тсогда все становятся неизбежно необходимым, то появляется также безнадежность, реальная безнадежность... Свобода имеется только при наличии необходимости и в соответствии с ней, но реальность имеется только в борьбе за свободу, и это истинно как для отдельного индивида, так и для социального тела: будучи самим собой — он необходимое, а перед лицом становления — он возможное.

Так вот, эта диалектическая игра была основательно потрясена, я сказал бы даже разрушена универсализацией техники на двух уровнях. Прежде всего техника стала тем, что позволяет делать все. Она — возможность в одно и то же время универсальная и абсолютная. Она позволяет человеку шагать по Луне... Она делает возможным скорость, мгновенность, непосредственность, мощность и т.д. Все, о чем человек думает или чего желает, он может реализовать, и современному человеку кажется, что скандальным является встреча с препятствием. Когда имеется что-то, что современный человек не может сделать, то он считает это ненормальным. Например, лечить рак еще не могут или не могут изготовить жизнь из ничего... Но тут же следует радикальное суждение, претендующее на то, что если все возможно, то ничего невозможного нет. Ничего нет невозможного для «Я», потому что объект — возможное.

...Нет более никакой реальности, потому что реальность есть синтез возможного и необходимого, но уже нет (в видимости, иллюзии, фан- тасмагории) никакой необходимости. И это — одна из причин бесконечной тоски современного человека.

Если техника делает все возможным, то она становится сама абсолютной необходимостью. Тридцать лет тому назад я писал, что техника стала фатальностью — судьбой современного человека. Полагаю, что это с лихвой подтвердилось. Техники не избежать. Все области, все виды деятельности, все реалии схвачены техническими средствами и больше не осталось никакого «резерва» вне ее досягаемости. И она сама по себе предстает причиной себя. Но вот эта народная формула превратилась в последний абсолют во всех рассуждениях по этому поводу. Идет ли речь об опасностях, ценах и т.д., по исчерпании аргументов, ученый или техник заключает дискуссию фразой: «Во всяком случае прогресс не остановить».

Следовательно, предполагается что-то абсолютное, неоспоримое, против чего ничего не поделаешь, чему' человек должен просто подчиниться, это — технический рост (так как безусловно в нашем обществе прогресс сводится к этому росту...). Иначе говоря, для человека не имеется никакой возможности. Не имеется никакой свободы по отношению к технике, так как свобода здесь состоит просто в том, чтобы сказать «да» или «нет». А вот... кто скажет «нет» космическим зондам или генной инженерии? Именно здесь и только здесь мы обнаруживаем абсолютный детерминизм для человека (а не в его генах или в его культуре). Это и есть причина, ключ фундаментальной безнадежности современного человека. Он безнадежен, потому что ничего не может, а смутно ощущает это, не осознавая. Это причина наркомании и некоторых аспектов движения хиппи.

Но последний шаг еще не сделан: он осуществляется тогда, когда... человек осознает и начинает обосновывать ситуацию. Но в этом случае осознают только один из аспектов явления. И тогда вы будете иметь теоретиков абсолютной свободы, предоставляемой человеку техникой. Теоретики-не только отрицают другую сторону, но, более того, пытаются раздавить человека ответственностью, полностью нечеловеческой: если правда, что техника делает меня суверенно свободным, если правда, что я могу сделать все, тогда я становлюсь ответственным за все. Значит, и за резню в Аргентине или в Афганистане, за голод в странах третьего мира и т.д. Другого выхода, нежели самоубийство, тогда не существует. Точно так же обстоит дело и с теми, кто не хочет видеть ничего, кроме обратной стороны: абсолютного детерминизма истории и механической интерпретации политики и экономики при отрицании любой возможности, любого вмешательства свободного акта. Это происходит, когда трансформируют тяжеловесную императивную необходимость техники в долг-бытие. Подобный детерминизм имеет достаточно воображения, чтобы превратить в безнадежность возможное, однако и достаточно возможности, чтобы открыть невозможность. Тогда человек заговаривает «дубовым языком», выражая исчезновение сознания. И нет другого выхода, нежели рабство  (в роскоши или нищете,  в конформизме или в концент-рационном лагере). В обоих Случаях человек, философ, осуществляя это осознание, намного усиливает тяжесть подобного человеческого условия, подчиненного технике и переходящего от экзистенции к метафизике.

Но нужно сделать еще один шаг. Что происходит, когда вместо осознания (и оправдания) либо освобождения от техники или детерминизма осознается и то и другое одновременно? То есть, без того, чтобы наблюдалась диалектическая связь одного с другим, без того, чтобы имелось напряжение, конфликт, а, напротив, наблюдалась бы идентичность, а значит, когда понимают, что то, что могло бы освободить человека, предстает как раз тем, что стало его фатальностью... Если в этой технической среде поймут, что возможность является необходимостью, а необходимость становится единственной возможностью для человека, тогда достигают как раз абсурда. Но абсурда отныне — без выхода. Теперь уже не в философской диссертации, не в случайном примере (поскольку можно всегда найти противоположный пример), а в самом сердце ситуации. Таким образом, присоединяются другим путем к философскому абсурду, о котором я говорил вначале, но который не имеет более ничего метафизического, который превратился в своего рода онтологию мира, сформированного техникой. Таким образом, начиная с этого момента, примеры, приводимые здесь, перестают быть «частными» случаями, превращаясь действительно в показательные и непротиворечивые. Таковым мне кажется значение абсурда в технической вселенной.

От переводчика

Изобрести человека

Это красивое название великолепной книги*, которое с некоторых пор было подхвачено газетами. Изобрести человека! А. Жакар заимствовал этот титр у Сартра, который обозначал им идеальную цель исторической деятельности. Сам Сартр увязывал себя прямой линией с Марксом: как мы до сих пор знали лишь предысторию человечества, так же современный человек является лишь переходной схемой того, чем станет человек. Но для Маркса это должно быть следствием преобразования социально-экономической среды; теперь же вещи намного изменились. Очевидно, что невообразимая мощь человека во всех областях навязывает ему собственное преобразование. Мы обречены, говорит Жакар, изобретать человека, учитывая техническое изменение, происшедшее после первого «изобретения человека» во время решающего прорыва, осуществленного человеком разумным. Именно это же подразумевают те, кто говорит о науке с научением.

Но в то время, как идею Бергсона о дополняемости души считают совершенно абсурдной и идеалистической, современные тенденции кажутся чрезвычайно тревожными либо слепыми. Никак не могут договориться насчет того, что нужно вкладывать в имеющиеся успокаивающие формулировки, каковы оптации и возможности. Сразу же отвлечемся от кибера, человека-компьютера, которому внедрили электроды в мозг и который великолепно исполняет то, что ему приказывают. Такая ориентация намного более соблазнительна, тем более что мы находимся на дороге усиления этой тенденции генной инженерии. Оплодотворить искусственно, сохранять зародыш ин витро, производить клоны, осуществлять интубацию оплодотворения, бесконечно воспроизводить одну и ту же модель, тонко исправлять недостатки плода, оплодотворять женщину неизвестной спермой, сохранять сперму «великих людей» и т.д.

Все теперь возможно, чтобы фабриковать человека, которого захотим. Но именно в этом пункте книга Жакара кажется очень мудрой и нужно воспринимать ее скорее как предупреждение, чем великолепное открытие. К счастью, он выражает настороженность, что хотя мы технически способны сделать что угодно с помощью генной инженерии, однако ничто «научно» нам не указывает, куда мы должны идти. Полностью дебильно претендовать на изготовление сотни Эйнштейнов. Жакар ищет путь, опору и натыкается на пределы человеческого суждения, появившегося отнюдь не в то же время, что и знание. Как бы далеко мы ни зашли за ответами, всегда остается вопрошание, делающее ничтожным все другие вопросы и ответы на них.

Наше знание не располагается в том же измерении, что и наши сомнения, которые не принадлежат ни тому же порядку, ни к той же зоне понимания, что и явления. Грандиозный опыт генной инженерии наталкивается на гигантское препятствие, и никто не способен ответить на очень простой вопрос: можно изготовить человека, но какого человека вы хотите? Человека прежде всего умного? Прежде всего религиозного? Образцового мышечно? Физически прекрасно уравновешенного? Альтруиста? Эгоиста? Великолепно интегрированного в коллективе? Прежде всего чувствительного к красоте, художника? Прежде всего вооруженного критическим суждением, что позволяет появиться автономной индивидуальности? Нужно выбирать, так как мы не сможем аккумулировать все. Вы не сможете иметь человека одновременно строго рационального и высокодуховного.

Когда в романах нам представляют человеческие типы, то ясно видна неуверенность в выработке идеальной модели, а когда обращаются к научно-фантастическим фильмам и книгам, то испытывают ужас перед будущей моделью человека — всемогущего, конечно, но либо гения зла, либо героического болвана. ...Ни ученые, психологи, социологи, ни моралисты или философы не способны дать нам модель идеального человека, которого стоило бы воспроизводить при помощи технических методов. Мы умеем делать, но что? Впрочем, даже если бы знали что, то недоставало бы небольшой детали: этот изобретенный идеальный человек, изготовленный генной инженерией, не имел бы никакой свободы, поскольку он был бы моделью, запрограммированной быть таковою. А раз отсутствует свобода, то это будет лишь большой кусок биомассы. Таким ли уж идеальным будет тогда человек?

Ввиду этих абсолютно фундаментальных апорий я не перестану повторять каламбур, уже с бородой, Ж. Ростана, работающего с зародышами жабы, который в 1960 году сказал: «Я умею теперь изготовлять жабу с двумя головами и пятью лапами, но я никогда не мог достичь производства супер-жабы». Это главное: жаба, которая была бы более приспособлена к исполнению своей жизни жабы, чем жаба, воспроизведенная естественным путем. Я не думаю, что человек, изготовленный генной инженерией, смог бы стать сверх-человеком. Человек, порожденный естественно, это — человек. Пусть генная инженерия исправляет некоторые лакуны природы, пусть она позволяет избегать некоторых психологических или физиологических драм, но пусть она остановится на этом. Вовсе не она изобретает нового человека, несмотря на победные гимны, регулярно воспеваемые. Тогда какие же есть другие пути? Переход к идеальному социалистическому обществу должен бы как раз и породить нового человека, а роман Арагона о коммунистическом человеке придал ему форму. Бесполезно настаивать: мы знаем, что из этого вышло. Остается часто воспроизводимый идеал, что именно изменение общества, социальной среды породит нового человека. И это уже более не волюнтаристское «изобретение», а более или менее долгосрочный результат воздействия среды. Мы оказываемся здесь, своеобразно, на уровне оппозиции природа—культура, или натуральное—искусственное, или спонтанное—управляемое. Либо действовать непосредственно, используя наши технические средства для изготовления нового человека, либо ждать мутации естественной среды и в соответствии с социальным неодарвинизмом — появления мутанта.

Скардильи презабавно сохраняет обе тенденции: с одной стороны, он видит гуманистическую тенденцию в обществе потребления, которое «реабилитирует личность». «Каждый должен верить, что будущее будет лучше, чем настоящее, и сообразовываться с этим. «Общество потребления восстанавливает человека... Человек предполагается как принцип и как конечная цель экономической деятельности. Отныне изобретают новшества во имя его... Конечная и материальная нужда уступает место желанию, а бесконечность вещей стремится к обеспечению бесконечности желаний». Допустим. Но какой человек здесь предполагается? Универсальный потребитель... желающий чего попало... Это ли идеал человеческий, который мы могли бы желать? А с другой стороны, тот же Скардильи объясняет нам, что этот новый человек может быть «произведен». Он напоминает нам о прогрессах медицины со множеством банальностей... о терапевтическом создании комфорта с устранением боли, об эстетической медицине, приносящей красоту всем, и т.д. Или поразительные заявления типа: изолирование больного доказывает, что мы рассматриваем его как автономную личность. Или удивительная идея о том, что «современная медицина отрицает любое участие окружения в рождении болезни, как и в ее лечении; пациент становится личностью, ответственной за свое собственное лечение».

Это противоречит формально по двум пунктам всему тому, что полагают аналитики медицинской практики: окружение является основой для лечения, а личность все менее частвует в лечении, решение о котором принимает врач. Иначе говоря, для некоторых глобальная эволюция общества ведет к позитивной мутации человека, который, таким образом, полностью перейдет на уровень технических аппаратов.

В действительности все это — сомнительные иллюзии. Изобрести человека не позволит ни компьютер, ни пара «человек—компьютер» (например, искусственный интеллект не есть вопрос о разуме), даже самая разносторонняя пара «человек—машина» не позволяет предвидеть человеческую мутацию. Подобная мутация пошла бы во всевозможных направлениях. ...Мы постоянно натыкаемся на то же самое препятствие: изобрести человека, но ни малейшей идеи — о каком человеке может идти речь.

По Сократу, человек — не то же самое, что по Будде; и ни тот ни другой не походит на экономического человека. Что касается формирования, посредством постепенного духовного воспитания, человека мудрого, уравновешенного, использующего технические мощности для общего блага, то кого мы будем иметь, если в его руки, в руки всех, вкладываются механизмы растущей мощи? Не является ли соблазнительной моделью не Прометей, а более близкий нам сверхчеловек Ницше? Именно он кажется более вероятным. Что касается искусственных вмешательств, то нужно напомнить, что все их попытки приводили к значительным отрицательным следствиям. И это не потому, что технический или научный прогрессы были недостаточными, а потому, что порочные следствия внутренне присущи любому предприятию подобного рода. Невозможно иметь чистые прогрессы. Эти порочные последствия свойственны бытию и развитию науки и техники, а следовательно, изобретать человека, если речь идет о на- учно-технической деятельности, означает само по себе разрушение человека и создание монстров. Не стоит иметь никаких иллюзий на этот счет. Что касается изобретения человека посредством духовного,  этического, педагогического пути, то я за это, но должно быть уже  около 2000 лет, как пытаются в этом что-то предпринять. Худшее, к чему мы пришли, заключается в констатации, что в действитель- ности человек уже изобретен, он составляет часть громадной картины... Такая картина — безукоризненная интеграция человека в технической системе.

Великая картина

Великая картина состоит из трех частей; это великолепный триптих. В центре, главное панно, — человек, адаптированный к тому, что требует хорошее функционирование науки и техники, а человек сформирован в этих условиях со времен своей молодости. Его самая высокая миссия — благоприятствовать этой «постройке иного». Левая часть представляет зачарованного человека. Зачарованный чудесами науки и техники, зачарованный все время растущими удобствами нашей жизни. Правая часть представляет развлекающегося человека, игры, увлечения всякого рода, забавы и т.д., отвлекающегося, чтобы не видеть реальности, но постоянно порхающего вокруг стольких блестящих ламп и возможностей бегства. И если вы сложите обе крайние части с центральным панно, у вас сложится представление о человеке прекрасно уравновешенном, счастливом, щедро одаренном, не имеющем ни протеста, ни тревоги, успокоенном самовнушениями; в здоровом теле — здоровый дух, что достигается с помощью бега трусцой и всякими тренировками.

Великая картина представляет прежде всего отсутствие конфликтов. Нет ни конфликтов внутри индивида, с самим собой, ни конфликтов в своей группе, ни конфликтов с корпорациями, в которых он работает, ни конфликтов с политическими инстанциями. Мы до этого еще не дошли полностью, но когда констатируем, до какой степени люди Запада увлекаются фальшивыми конфликтами (например, во время избирательной кампании), то должны подумать, насколько близко мы к этому находимся. Наше общество в основе своей так мало требовательно в противопложность тому впечатлению, которое о нем можно иметь.

Что требуется от человека здесь и теперь? Главным образом четыре вещи: сначала и прежде всего делать пунктуально, тщательно свое дело. Затем, вне этого, не заниматься ничем в коллективе, ничего не брать в нагрузку, не путать «макеты с изделиями», предоставлять каждому свое в соответствии с компетенцией: пусть политики руководят, администрация управляет, церковь распространяет спокойствие, врачи заботятся о больных и стариках... Каждый в своей сфере: «играйте, играйте, мы займемся остальным». Третье требование, касающееся человека, это — хорошо потреблять. Он зарабатывает хорошо, нужно, чтобы он все потребил; это — абсолютный долг, это даже его единственная императивная обязанность. Если он не потребляет больше, то ритм замедлится, деньги перестанут обращаться, работы будет недостаточно. Наконец, последнее требование: в точности следовать мнению, которое распространяется средствами массовой информации, приспосабливаться к предложенным для размышления и информации темам и не искать в другом месте и дальше. Информация предостаточно широка (а также периодически, указывая на козла отпущения, она позволяет толпам освобождаться от чувства неудовлетворенности за счет ужасного врага — ни очень близкого, ни очень мощного, который позволяет выражать наш гнев и демонстрировать нашу независимость духа). Вот четыре обязанности современного человека.

Без сомнения, имеются некоторые смущающие препятствия, имеются иммигранты, имеется голод в третьем мире, имеется терроризм. Но можно быть уверенным, что, с одной стороны, все темные пятна, нанесенные нашей рукой, скоро будут стерты, а с другой стороны, те пятна, которые далеки, расплылись в смутном тумане и, издалека обнаруживая трагичность, непосредственно не затрагивают нас. В общем, четыре императива великой картины, уже в значительной степени завершенной, приводят к тому, что человек не может сам не замечать своей собственной жизни, реальности мира, в котором он находится. Посреди экзальтации этого коммуникационного и информационного мира великим выбором, который осуществили, является выбор игнорирования.

Это редко признается в общем, но сколько раз — в частном! Забавный текст, процитированный Соломоном из одного доклада: «С точки зрения умственного здоровья решением самым удовлетворительным для будущего использования атомной энергии в мирных целях было бы воспитание поколения, которое научилось бы приспосабливаться в большей степени к игнорированию и неуверенности». Если вы ничего не знаете об опасностях, вы не боитесь, и это лучше для всех. Это — умственное здоровье. Уравновешенный человек нашего собранного триптиха. Нужно жить с убеждением, говорит Скардильи, что по мере того, как медицина будет решать все наши проблемы, все, что испортилось здесь, будет исправлено в другом месте. «Эта взаимосвязь объясняет нашу слепоту. Выявить убытки, наносимые прогрессом, означало бы оспаривать сами основы нашего общества». Что совершенно немыслимо. Но все предпринимается для того, чтобы мы жили в этом благостном неведении. Одновременно развлечение и отвлечение, канализирование нашей энергии недовольства, протеста на достижение фальшивых целей, именно это и является главной задачей многочисленных коммуникационных систем.

Подобный выбор игнорирования, вполне согласованный между теми, кто заставляет  функционировать машину и кто заинтересован в подобном невежестве, и теми, кто является при этом лишь винтикоми кто также заинтересован в своем спокойствии духа (в умственном
здоровье), этот выбор имеет замечательное следствие — полное устранение ответственности в нашем обществе. Все стали безответственными. Я не говорю о безответственности, порожденной слишком элементарной и незаинтересованной системой социального обеспечения. Речь идет о двух крупных блоках безответственности, пронизывающих социальное тело, — блоке принимающих решение и блоке неприкосновенных. Управленцы, принимающие решения соответственно в трех отраслях, — политики, администраторы и техники являются основательно безответственными. Этому способствуют две главные причины: события, которые подпадают под их ответственность, обычно слишком сложны, и соответственно процедуры принятия решения сами по себе также слишком сложны.

Первый случай очень ясный: кто может быть ответственным за гигантское разбазаривание ресурсов, которое мы видели? Десятки министров принимали глобальные решения, сотни администраторов завели досье, сотни техников и экспертов привнесли каждый свой вклад по конкретным пунктам. Кто же из них ответствен? Президент республики, который отдал самый общий приказ, ориентирующий на слом ля Виллет? Министры, которые, каждый по своей отрасли, уточнили первичный приказ? В случае ядерной аварии кто будет ответственным? Великолепный ответ дан в Чернобыли: «Была допущена человеческая ошибка одного из служащих». Вот лысый черт, паршивая овца, которая повернула рычажок, который нельзя было трогать. К счастью, этот необразованный куда-то исчез. Вы можете взять любое дело — оно того же порядка: операции, к которым мы'приступили во всех важнейших областях, в тысячу раз сложнее, чем стремление найти одного или даже десяток ответственных. Среди крупных вопросов, по которым принимаются решения, имеется лишь один, в котором ответственность была бы ясна: президент республики развязывает ядерную войну.- Но здесь мы уже приближаемся к «простым случаям».

Где видно возвращение ответственности? Когда полицейский убивает злоумышленника? Когда хирург срывает операцию? Это все инциденты точные, ограниченные, несложные и захватывающие одну личность. Вне этого случая наблюдается расплывчатость. Кто должен был предвидеть сползание почвы, слегка сдвинувшее основание плотины, которая в конце концов прорвалась? Кто должен бы точно рассчитать траекторию второй ступени ракетоносителя, отделяемой от ракеты? Кто должен бы предусмотреть последствия осадков диоксина в карьере? И т.д. и т.п.

Я говорю, что сотнями каждый день (очевидно, в менее серьезных случаях) совершаются такие сложные действия, каждое из которых могло. бы вызвать очень серьезные отрицательные следствия. Итак, ответственность распыляется посредством двойной комплексности, которую мы указали: комплексность события, которое произошло и которое является лишь одним из возможных результатов огромной комплексности по принятию решений, приведшей к злосчастному следствию. Глобальный феномен является сам по себе сложным: его не делают таковым. Истинно и то, что все, что мы предпринимаем в области передовой техники, в космосе, в информатике, лазерной, атомной сферах, есть результат серии частичных работ и взаимосвязанных микрорешений.

Этой ситуации в точности соответствует неизбежная комплексность административных аппаратов и производственных организаций. Где искать виновного, ответственного в подобном переплетении решений и микроисполнений? Изумительный пример административного усложнения дал нам Восленский в книге «Номенклатура» по поводу всех решений Центрального комитета (который казался нам всемогущим). Никто никогда не может, как показал Восленский, ввиду названного двойного эффекта рассматриваться в чем бы то ни было в качестве ответственного. А кроме этого есть еще неприкасаемые. В наших обществах имеются две группы неприкасаемых: ученые, всемогущество пресвятой науки которых обеспечивает им абсолютную автономию. Кто осмелился бы обвинить ученого? Затем имеется политический класс, члены которого разделены на партии, ведущие между собой войну; в основном они солидарны между собой в защите своего классового статуса. Поскольку будет существовать политический класс в странах, называемых демократическими, постольку никогда в них не будет настоящей политики и настоящей демократии.

Очень характерно здесь еще и то, что если здесь и может произойти по поводу одного политического деятеля скандал, как правило, скандал финансовый, это всегда привязано к относительно простой операции мошенничества и затрагивает одного индивида, который нарушил правила игры. Вне этого за принятие политических решений, выносимых всегда группой, где каждый защищается всеми, ответственности никогда не несут. А если случайно принята против кого-то какая-то санкция, не бойтесь, это вовсе не означает разбитую карьеру. Исключенный имеет достаточно друзей в политическом классе, чтобы снова очень почетно разместиться в одной из клеточек системы.

Что касается ученых, то они повсеместно неприкасаемы (поскольку они несут с собой наше будущее), даже если известно, что наука участвует в создании технологического блефа. Я остановлюсь лишь на одном аспекте. Это аспект научного трюкачества. Хорошо известны, конечно, мошенничества финансовые, но есть также мошенничества научные. Один из выдающихся британских психологов, Сирил Бёрт, сфабриковал совершенно вымышленные факты и эксперименты, которые он приписывал механизму наследования интеллекта. В химии также известны свои надувательства: результаты, касающиеся «хела-таны» плутония, были выдуманы лабораторией, которая их обнаружила. Всем известна знаменитая история самого древнего черепа Пилтдауна, но менее известно, что в 1981 г. разразился своеобразный скандал вокруг экспериментов, касающихся эволютивного континуитета.     Факты были  почти  очевидными, трюкачества касались экс- периментов, интерпретирующих эти факты. Более серьезным было трюкачество Ф. Мёвза в области молекулярной биологии (труд «развенчан» в 1950-х годах). То же в биологии. П. Камиерер достиг значительной известности, доказывая наследственность приобретенных черт. К несчастью, обнаружили, что одна из деталей доказательства была сфабрикована при помощи симпатических чернил. Макияжи такого рода часто встречаются в серьезных лабораториях. Наконец, вспомним великое мошенничество Шуберта, заявившего о полном излечении от отравлений плутонием на основе фальсифицированных экспериментов  (1978).

Другой тип мошенничества относится к техническим условиям реализации научных исследований. Некоторые эксперименты не должны бы проводиться, учитывая их опасный характер. Исследователь энкефалинов признался в 1977 г., что никогда не проводил экспериментов (он был настолько уверен в своих идеях, что считал бесполезным проводить их).

Речь часто идет об ученых, всемирно известных (как Шуберт в связи с «хелатанами» плутония). Следовательно, даже в святой науке, чистых исследованиях истины, проскальзывает трюкачество, ложь. Она «нечиста» не только в своих политических или социальных последствиях. Она такова также и сама по себе благодаря безответственности ученых, считающих себя выше всякого подозрения. Но что необходимо уяснить, так это то, что такой иммунитет безответственности политиков и ученых возможен лишь благодаря всеобщему климату безответственности.

Это слово имеет двойной смысл: либо есть безответственный, который, будучи умственно неполноценным, не может «отвечать» за свои действия и об этом здесь речь не идет; либо безответственный, который, совершив преступление против морали или против своего ближнего, или же преступление против истины, не может быть опрошен по этому поводу, не может быть «ответственным», потому что его социальный статус располагает его вне норм, ставит его над любым дознанием. Но имеется и третий смысл: безответственность бегства. Кто-то рассматривается как ответственный, а он ищет любой способ избежать своей обязанности. Он делает это скрыто. Это факт универсальной перестраховки...: «Я ни за что не отвечаю». Именно всеобщий климат безответственности допускает безответственность политиков, ученых и техников.

В противоположность я привел бы античный пример о капитане корабля: если вследствие ошибки навигации корабль тонул, то обеспечивалось спасение максимума лиц, но капитан, являлся он или нет источником этой ошибки, был ли он или нет причиной кораблекрушения, капитан должен был нести ответственность и оставался тонуть вместе с кораблем. То же самое, когда в XIX в. деловой человек, банкир, терпел крах, был он или нет автором несчастных спекуляций или жертвой непроизвольных случайностей, он в любом случае нес ответственность и чаще всего кончал с собой. Было ли это абсурдно? Как и все, что связано с достоинством человека. Такой исход ничего не улаживал и не восстанавливал порушенный бизнес. А всеобщая безответственность улаживает наши экономические и политические дела? Это отношение называлось честью, противоположностью безответственности. И это то, чего никто не знает сегодня.

Я позволю себе процитировать довольно большой кусок замечательной статьи из Монд, озаглавленной «Бежар и его работы». Речь идет о «мессе в честь будущего времени»: «Хочет того или нет молодое поколение, дивные времена, которые ожидают наших правнуков, по всей вероятности восстановят ореол животного состояния первичных веков, царство сильных самцов и песни жестов на компьютере. Привилегии французов — шары, мадригал, приятные пустяки — будут навсегда изъяты из непреложных отношений, в которых любое обращение к культуре будет приравниваться к преступлению. Главная заслуга этой мессы Бежара состоит в том, что она предоставила нам суровое видение нового мира, запрограммированные жестикуляции которого однажды угостят человечество наславу (...). Чистая ритмика кишит идеями, которые испытывали бы нервы на прочность, если бы не составляли мессианического формирования (?). Как следует забейте огромный гвоздь в голову: доисторическое стопоходящее животное, спустившееся с деревьев, будет управляться по свистку и гомо сапиенс, ультра-думающий Тейяра де Шардена, будет рассматриваться ретроспективно как чудачок. После этого идет вторая часть этой мессы, которая достаточна сама по себе и которую Бежар назвал Конвенциональный Мир, вторая часть приобретает чрезвычайную интенсивность, как только четыре робота освобождены из чрев своих стеклянных клеток. Они ужасающи, эти роботы, какой-то невыносимой уродливостью... Во мраке их неистовых отношений все же именно недра их механизированных существ породят искру альтруистического чувства...» Этот текст мне кажется особенно важным, поскольку речь идет о мессе, о творце, считающемся самым великим современным художником в музыке и в балете, о роли искусства как истинном и абсолютном отражении общества в его апогее. И я думаю, что этот, текст хорошо выражает смысл этого идеального образа конечного продукта — технологического блефа.

Все ли безвыходно, все ли конечно, является ли коллективное материальное и духовное самоубийство единственным бесспорным выходом, предложенным современным технологическим блефом? После объяснения того, что ничего невозможно предвидеть с точностью, я не впаду в противоречие ложно пророческое, извлекая логические пос-ледствия этого блефа. Но я закончу предупреждением. Если есть шанс, чтобы человек смог вырваться из этих идеолого-материальных тисков, нашел выход из нашей цветущей трясины, то нужно прежде всего остерегаться ошибки, состоящей в вере, что человек способен это сделать. Если мы проектируем совершенно уверенно, что человек имеет бесконечные ресурсы и что «в конечном итоге» он совершенно свободен выбирать свою судьбу, выбирать между злом и добром, выбирать между множеством возможностей, предоставляемых тысячами технических поделок, если мы верим, что он свободен изобретать противоядие всему тому, что мы повстречали на своем пути, или колонизировать космическое пространство, чтобы все начать заново, если... если... если... представить возможности, открытые этому суверенно свободному человеку, тогда, если мы верим в это, мы действительно потеряны, так как единственный путь, который оставляет узкий проход в этом огромном мире фальшивых ценностей, выражающих подлинные силы, которые я попытался описать, это такой путь, на котором человек имеет еще достаточный уровень сознания, живую самокритику для признания того, что вот уж век как он спускается ступенька за ступенькой по лестнице абсолютной необходимости, судьбы, фатальности.

Мы часто говорили (вслед за Гегелем, Марксом и Кьеркегором...), что человек удостоверяет свою свободу тем, что признает свою несвободу! Но сегодня разговор между рабом и свободным арбитром не ведется более лишь в голове мыслителя, не является более делом лишь философским, теоретическим. Это поистине то, что называется упереться в стену. Речь не идет ни о плутовстве, ни о вере в возможность выкарабкаться посредством разговора. Признавая гидру соблазна и лицо Горгоны высокой техники, человек сделает единственный акт необходимым: отдалит на критическое расстояние это лицо, эту гидру, и это единственный акт, который засвидетельствует его свободу, это единственная свобода, которая ему еще остается, если только имеет по крайней мере смелость воспользоваться ею. Ничего нет менее очевидного.

Что же мы — закрыты, блокированы, прикованы фатальностью технической системы, которая заставляет нас маршировать как послушные автоматы благодаря своему блефу? Да, мы радикально детерминированы, взяты в безжалостные клещи, если мы и дальше будем претендовать на то, чтобы господствовать над аппаратом, готовиться к 2000 году все спланировать. Но нет этого ни в действительности, ни в мыслях. Нет в действительности, потому что эта система не прекращает разрастаться и до сих пор нет еще примера роста, который не достиг бы своей точки неравновесия и разрыва (фактически равновесие и взаимосвязь все более трудно поддерживать вот уже 20 лет). Нет в действительности, потому что... гигантский блеф сам по себе противоречив, он оставляет в стороне хаос, он заполняет лакуны, не заполняя их, он вскрывает ошибки, и прежде всего этот блеф предназначен умножить «кажимости», чтобы замаскировать отсутствие обратной связи системы.

Мы, следовательно, должны ожидать, даже без атомной войны или исключительного кризиса, великого мирового беспорядка, который выразится через противоречия и всяческие расстройства. Нужно смягчить по возможности их действие. Для этого необходимо быть к этому подготовленными, обнаруживая вовремя линии разрыва и осознавая, что все будет сыграно на уровне качеств индивида. Наконец, зная про узость границ нашей деятельности, мы должны воспользоваться моделью дробного существования пространств свободы, чтобы установить трепещущую свободу, изобрести в ней то, что могло бы быть Новым, которое человек ожидает.

В.П. Рачков





1. 119 понедельник 28-10 2 ЛК Техно
2. портрета Максутов Магжан 2 G Краткий но очень насыщенный курс психологий который мне довелось изучить
3.  67н с учетом приказа Госкомстата РФ и Минфина РФ от 14 ноября 2003 г
4. Мне хочется чтобы мои друзья подбадривали меня.html
5. Организационное управление и дизайн
6. на тему- Этапы развития макроэкономической теории Выполнил- Проверил-
7. Организационный менеджмент
8. Прогноз развития Российской экономики
9. Тема 1- Предмет метод и система корпоративного права
10. 50 років з гіпертонічною хворобою 12 ступенів; Порівняти результати фізичної реабілітації експерименталь
11. Сучасний асортимент копчених товарів
12. тема задач по изучению информационных систем и баз данных- Понятие и типы информационных систем
13. Экономическая теория
14. циокультурными и иными особенностями
15. ЗАНЯТИЕ 93
16. . 1. Достатні умови зростання і спадання функції ТЕОРЕМА
17. Лекция 4 Сополимеризация
18. тема охватывающая весь социально экономический комплекс страны на региональном и национальном уровнях
19. Тема- Понятие и сущность права
20. тема система органов выделения конечных продуктов обмена и выведения их из организма наружу